|
Грустна, ох грустна родная сторонушка! Синельга, Синельга! Что же ходишь ты сирым берегом!? Что шуршишь отжитой осокой!? Иван Алексеевич все сжимался, сутулился, напряженно вслушиваясь в глухое бормотанье обламывающегося льда.
Ваняяя, иди в дом.
Простынешь. - Что же это? О н тяжело поднялся.
Уже не чувствуя ни бодрости, ни умиления, ни летящей раскидистой силы.
Темная равнодушная усталость оковала его.
И пока он, вдруг ощутив все свои годы, медленно шел к зовущему огню, одна неотвязная мысль бередила Душу.
Отзвенела жизнь.
ПРАЗДНИК Жили в снегах.
Валили лиственницу.
Брали в топоры звонкие сучья.
Солнце гуляло низко.
День замирал.
Тени садились у тесных стволов.
До избы мялись след в след.
Колотили рукавицы о косяк дверей.
Жарили на печи кислые чуни.
Говорить было нечего.
Иногда брали лося.
Ели жадно, рвали мясо в четыре руки.
Была у Павла где-то жена, были дети.
Он, впрочем, об этом помалкивал.
Когда хлебали крошево, шея его багровела, плоское лицо, с засевшим рыжим волосом, раздувалось, и к бровям выходила сизая жила.
Чобот выбирал навар резной ложкой.
Ложка была с затеями.
От скуки много наковырял он всякой деревянной работы.
|
|
